Август ушёл, тихо ступая в ночи.
Разве с тобою по-прежнему в том виноваты,
Что потеряли от счастья хмельные ключи?
Просто, поверь, не проститься, не вспомнить, не плакать
Не суждено, так зачем же душою кривить?
Просто ушло…и желанная чёрная слякоть
Вместо рыданий и как истончённая нить
Будет бежать, через пальцы водою струиться –
Жизни вертеп – от сегодня до завтра…прости!
Не суждено во единое накрепко слиться.
И не про нас, утомлённых игрою, пути,
Что впереди, через время, слова, километры
Смогут дорогой надёжной проверенной стать;
Злая любовь, собирая свои инструменты,
Просит на чай, -- и не сможем с тобою не дать…--
Быстрых минут отражённые медью монеты
Ссыплются в горсть осторожно протянутых рук.
Не избежать одиноких холодных рассветов
И не уйти от намеченных жизнью разлук.
07.09.2008.
Что отражают в городской истоме
Осенний блюз утраченного лета,
Сегодня навевают дрёму.
Покойно и безлико несиянье
Листвы потерянной деревьев голых.
Опало золотое одеянье --
Покоится в объятьях новых.
Покой струится в воздухе. Прозрачны
Сухие ритмы рыжей королевы;
И грациозны, и порой невзрачны
Мотивов, звуков тонкие напевы.
То песни осени: от звона до стенаний,
От ярких вспышек до унылой тени…
Не зря поэты тысячи признаний
Ей посвятили и её смятенью.
08.10.2008
Осень, осень…
Янтарями
Просит небо перламутра.
Удивлёнными глазами
Я сейчас встречаю утро!
Осень, осень.
Тихим светом
Рвётся в небо синий ситец.
Вновь отыгранное лето,
Вновь потерянные лица.
Осень, осень.
Как однажды,
Не спросив, и не заметив,
Словно внутренняя жажда
Проступает на рассвете
Осень, осень.
Рыжим, ярким
Стонет воздух и палитра
Отражается в подарке
Мне,
Как будто всё забыто…
09.09.2008
Никогда не будем вместе.
Никогда не будет просто,
Никогда не станет тесно.
Никогда ни слёз, ни смеха
Внутреннего, словно вечность…
За окном пурпурным мехом
Застывает бесконечность.
Он огонь, стихия, время.
Жизнь ему, не жалко жизни!
Мне и море по колено.
Мне и в небе не до выси.
Он лишь отблеск идеала,
Лишь обманная надежда.
Не начать, увы, сначала,
Не унять стихи, как прежде,
Не заполнить, не растаять,
Не заплакать и не вспомнить –
Неизведанная радость,
Неискупленная робость.
Дух покорности тенями
Проступает сизым утром –
Я уставшими глазами
Отвечаю перламутру.
Я, навеки обречённый,
Я, уставший и погасший,
Его светом обновлённый
И не верю дням вчерашним.
12.11.2008
Ожидание, как чудо.
И в неведении, как прежде,
Я свои кусаю губы.
Я твои целую пальцы,
Веки, брови – нежность кожи.
Рассыпая блики глянца,
Мы с тобой уже не сможем
Потеряться и воскреснуть,
Растерять и не заметить.
Обретая бесконечность,
Мне тебя уже не встретить;
Ни потери, ни разлуки
Не узнать – бушуют ритмы.
Я твои целую руки –
Ни к чему теперь молитвы.
Так холодный иней гложет
Осени хмельные травы.
На видение похожи
Нашей нелюбви отравы…
12.11.08
Брызгами хмельного счастья.
Промелькнула между нами
Вечность, будто в одночасье.
Это наше пробужденье,
Это наша неизбежность –
Тленны тени упоенья…
Окрылённая неспешность,
Окрылённая разлукой…
Руки, тело, губы – снова
На распятье, без поруки.
Раз и два, и мы готовы
Распахнуть сегодня вечер,
Крылья ввысь безумным светом…
Руки, тело, губы, плечи,
Вновь омытые рассветом.
08.11.08.
Меня всегда интересовала тайна сна. Засыпая, ты словно проваливаешься, медленно-медленно погружаешься в сон, как в воду; черты реальности рассеиваются, бледнеют, мысли теряют чёткость, а затем и вовсе покидают тебя; остаётся чувство лёгкости, наполняющее тебя как сосуд, скользящее по коже прохладной чуткостью опускающейся темноты. И вот ты уже не ты, ты уже кто-то другой, что-то другое : просто поток вырванных из глубин памяти полузабытых образов, приукрашенных, изменённых свободной, неконтролируемой фантазией. Ты спишь.
-- Раз, два, три. Ты просыпаешься. Что ты помнишь? – последний вопрос заставил его проснуться окончательно.
-- Картина. Была картина…
-- Подробнее, пожалуйста. – спокойный голос заполнял комнату.
-- Не знаю, просто картина, я не помню, что на ней нарисовано. – мышцы рук напряглись, мускулы буграми вздыбились под простынёй – ремни впились в запястья, сдавили грудь. – Что происходит, кто вы? – вопрос повис в воздухе. – Уберите ремни!
-- Алекс, всё в порядке, не волнуйтесь!
-- Я знаю это место… кто?.. – серые стены резко обрывались крупными чёрно-белыми плитками кафельного пола. Яркий свет, казалось, он шёл прямо с потолка, слепил глаза. Стены зашатались. Нет, это не стены, это ширмы с графическим рисунком, расставленные кругом. Воздух, будто сжатый со всех сторон, не находя себе выхода раскалялся, звенел струной. Привязанный чувствовал это кожей, звон словно резал его ножом, становилось трудно дышать. – Что со мной?...
Как проступает лимонный сок на листе бумаги над свечкой, так возвращалось к нему сознание. Медленно, неторопливо, вырисовываясь слово за словом, восстанавливалась память, и вдруг резким толчком сон слетел с него.
-- Чёрт, опять! Когда это закончится? – он потянулся к телефону. – Ну подними же трубку… Алло! Ты во сколько ушла вчера? Перестань, это я. Да ты… Алло! Не смей бросать трубку, мне необходимо поговорить. Киса, я серьёзно. Что? Чёрт, опять бросила трубку. Ошибся номером, как же! – рот искривила презрительная ухмылка.—Два года ты со мной спишь, и вдруг я ошибся номером, стерва!
--Алло! Стив, привет, это Алекс. Мне нужна твоя помощь. Да это Алекс, мы работаем вместе… Что ты несёшь?! – швырнув трубку в стену он встал и направился в кухню варить кофе, чтобы стряхнуть остатки сна, по-видимому, ещё не закончившегося.
-- Я схожу с ума. Нужно сосредоточиться. Спокойно, Алекс, спокойно. Что же это делается с твоей башкой? – проходя мимо зеркальной ниши стенного шкафа он вдруг остановился: -- Твою мать! – весь живот и предплечья были словно исполосованы ножом. На неглубоких порезах запеклась кровь. – Твою мать! Что это? – забыв о кофе он включил свет и осмотрел порезы. – Раны не серьёзные, но как это появилось, откуда?!
Мои сны. Я боюсь их. Они пугают меня. Странно ощущать себя в них так реально. Что они? Просыпаться всякий раз в поту, кричать по ночам и пугаться собственного крика, не осознавать, где реальность, а где эта вязкая засасывающая муть; бросаться во все стороны, ища выход и натыкаясь на стены. Мне страшно.
Рука его слегка дрожала. Скальпель входил в остывающую плоть, как вода в песок, просачиваясь глубже и глубже с каждым надрезом, оставляя мокрые красные пятна. Он отдёрнул руку и обернулся. Рядом никого не было. Сделав неуверенный шаг назад, он зацепился за простыню и она, сползая на чёрно-белый кафель тусклыми волнами савана, как лопнувшая кожура переспелого яблока оголяет подгнившую мякоть, выставила напоказ бритую голову человека, лежащего на операционном столе. Череп был вскрыт, кровь капала на пол; открытый беззащитный мозг мутно-бурыми прожилками устрашающе поблескивал при свете электрических ламп. Какое-то шевеление привлекло его внимание: показалось, ему показалось – нет, это крысы! Выползая из-под простыни, пробираясь вдоль тела, они устремились к открытой черепной коробке и с мерзким писком стали на серую дрожащую массу мозга. Он шагнул ещё раз, скальпель выпал из влажной ладони и с металлическим лязгом ударился о кафель пола. Одна крыса, с мордочкой, измазанной кровью и сгустками неопределённого цвета, подняла свой острый нос, повернула голову, ухватилась передними лапками за испачканный лоб трупа и выбралась на холодное серое лицо лежащего на столе. Оставляя грязно-коричневые следы на веках, щеках, шее, она, тихо попискивая, приближаясь всё ближе и ближе, неуверенно поджала лапки и вдруг прыгнула. Пытаясь закрыться руками он вскрикнул и, поскользнувшись, рухнул на пол.
-- Работы вашего сына впечатляют: это нестандартное видение, этот не оформившийся, но уже прослеживаемый стиль говорят о безусловном таланте. Мистер Саливан, Ричард, я знаю ваше отношение к увлечению Алекса живописью, но, послушайте, это нельзя забрасывать, он должен заниматься. Он талантлив, но ему необходимы навыки. Дайте мальчику шанс и право самому выбрать себе дорогу. Хотите сигару? – директор частной школы, уже более полугода уговаривающий отца Алекса Саливана всерьёз заняться сыном, протянул Ричарду коробку шоколадного цвета с резным орнаментом на крышке.
-- Рон, позвольте мне вас так называть, во-первых, я не курю, спасибо. Во-вторых, это была идея его матери, ныне покойной, и я вижу, что она не привела ни к чему хорошему. И третье, последнее, я не желаю видеть своего сына художником; мужчина должен зарабатывать деньги и уметь защищать себя и свою семью. А не бегать в трусах, перепачканных краской и умиляться при виде бессмысленных разводов на стенах старых конюшен!
-- Но, мистер Саливан, нельзя запретить ему рисовать!
-- А уж это не ваше дело. Я уже всё решил. Подготовьте, пожалуйста, все необходимые документы. До свидания!
Обработав раны, Алекс вошёл в мастерскую. Ему необходимо было начать работать, чтобы хоть немного сосредоточиться и взять себя в руки. Только работа спасала его и от кошмаров, и от бессонницы. Он взял кисть, палитру, смешал свежую охру и белый янтарь, подошёл к мольберту и положил несколько смелых мазков – дрожь в руках унялась. На бледно-голубом фоне холодного неба появилась золотая искра маяка, живой огонь. Башня, почти чёрная у основания, зеленела к крыше и отливала на солнце неровными бликами бирюзового перламутра. Картина была почти закончена. Горящий в свете дня маяк словно предупреждал о чём-то, предостерегал. Воздух не был прозрачен, нежно-молочные сгустки тумана не позволяли разглядеть детали. Этот туман сгущался внизу, у скалистого берега и почти совершенно скрывал море, тёмное и спокойное. Но в этом спокойствии таилась угроза. То ли обломки кораблей, то ли искалеченные человеческие тела – они тянулись к маяку, пытались добраться до него и погасить свет, который пробивался сквозь белые клочья тумана.
Эта картина не была единственной. Некоторые из них висели, некоторые стояли у стен и даже лежали на полу. Все их объединяло одно (кроме автора) – туман. Туман в различных вариациях: утренние крыши предрассветного города, цветущие деревья в ночной тишине садов, скалистые хребты, поля, пляжные сумерки и – туман, плотный как стена, который, казалось, клубился в них, жил своей жизнью, отдельной от жизни картин. Могло показаться, что художник рисует его не краской, а горячим дыханием в холодном воздухе мастерской, замешивает где-то внутри себя, а потом выпускает и наносит на холсты.
И его было так много внутри, этого тумана, слишком много.
Что означают символы в снах? Как их расшифровать? Закрытые двери без дверных ручек, бесконечные ступени, странные места… Почему сон поглощает нас без остатка? Почему, оставшись один на один со своим сном, страх чувствуешь так остро, хоть и знаешь, что это всего лишь сон?
Где гарантия, что пробуждение есть реальность? Что означают сны? Если знать это, можно ли справиться со своим страхом, с его содержимым, выйти к источнику чистого воздуха, к началу?
Жаркая ночь, душная. Она влезает в окно, крадётся по комнате и вдруг набрасывается, липнет мокрой простынёй, давит горячей жирной тушей. И ты наедине с ней, она вокруг, она в тебе. Борьба бесполезна, ты пленён, остаётся только раствориться в ней, набрать больше воздуха в лёгкие и нырнуть в эту ночь, как в нефтяное пятно на пляшущей глади океана, пробираясь всё глубже и глубже к кристальной прозрачности сна.
-- Странный у вас дизайн, это не нервирует ваших посетителей? Как-то не совсем располагает к покою. – В открытые окна падал прямой солнечный свет, он ложился правильными прямоугольниками у ног лейтенанта полиции. Высокие потолки только подчёркивали зажатость комнаты серыми стенами (создавалось впечатление колодца), которые, увешанные старыми фотографиями в строгих рамках, придавали помещению особый, спокойно-холодный колорит.
-- Вам не комфортно здесь, лейтенант? – Глаза доктора грустно улыбались. – Мои пациенты себя превосходно, находясь тут.
-- Это не важно. Скажите, док, как вы считаете, почему он покончил с собой? Вы работали с ним несколько месяцев и, по-видимому, можете хотя бы предположить.
-- Он не был социально опасен. А вот для себя… Понимаете, его психическое расстройство носило скорее характер мании: ему казалось, хотелось думать, что он художник. Он просто стремился хоть как-то выразить все свои страхи, образы, сны и иллюзии, а самым простым ему казалось вынести это на холсты. Но, в глубине души он знал, что не может рисовать. И вот, что бы оправдать себя хоть как-то, он выдумал отца, который забрал его из художественной школы и категорически запретил работать в мастерской, друзей, отвернувшихся от него, женщин, разбивающих его сердце – вся его жизнь была иллюзией!
Часто он говорил о своих работах, описывал их очень детально, но никогда не показывал даже эскизов. Свои сны он воплощал в работе – они волновали его, пугали, он не понимал их. Алекс, в сущности, был неплохим парнем, но абсолютно дезориентированным в пространственно-временной реальности. Как бы вам объяснить, в его собственном мире, как и на его работах, многое было скрыто. Было слишком много тумана. Вернее, там был один туман, прикрывающий что-либо – он прятал реальность за своей мечтой, он путал сны и фантазии, больше того, он был уверен, что я – тоже часть его сна и потому достаточно откровенно говорил со мной. Но потом что-то произошло. Однажды он пришёл ко мне и сказал, что больше не желает, чтобы я копался у него в мозге, и ушёл. Больше я его не видел. Это было приблизительно два месяца назад. Я пытался разыскать его, но безрезультатно. – Откинувшись на спинку кресла и скрестив на груди руки, доктор посмотрел в окно.
-- Он говорил что-нибудь ещё?
-- Ничего существенного, что могло бы помочь вам.
-- Доктор, вы сказали что-то о картинах. В его квартире мы нашли не менее пятнадцати полотен, краски, кисти – всё что полагается, но картины, их не было – все холсты были чистыми.
-- Бедный мальчик, значит, он разогнал свой туман, он увидел.
-- Увидел что?
-- Реальность. И она убила его.
Вся шутка заключается в том, что любой сон когда-нибудь заканчивается – это закон, единственным исключением из которого является смерть. Просыпаясь, ты ещё какое-то время находишься во власти сновидений, но разум проясняется, дымка отступает. Ты открываешь глаза и видишь, как утро набирает силу, как солнце растворяет туман в воздухе, испаряет его.
Доктор, кажется, я разгадал тайну, она в пробуждении. Я хочу проснуться. Я просыпаюсь…
Лето 2006
P.S. Как-то посмотрел фильм «Останься» режиссера Марка Форстера и вот, переглючило )))))))))))))
Праздники закончились, будничная жизнь вот- вот захлестнёт мир, накроет, как покрывалом и понесёт, понесёт…
Солнца нет. Небо затянуто тучами. Серая зима разлила своё прокисшее молоко на крыши, улицы, дома; прохожие тянутся в сонном оцепенении и пропадают в сыром холодном воздухе января – понедельник… И почему это, интересно, люди так боятся и не любят понедельники? Начало – начинать страшно, неуверенность давит, пугает неизвестность, но начинать нужно: не будет начала, не будет ничего. Жизнь и будущее сами о себе позаботятся, сами случатся, произойдут, но ведь возможны корректировки… и потому – вперёд, дерзайте, делайте, люди, хоть что- нибудь!
Может, позвонить кому? Вспомним шкурные свои вопросы… Хотя, если честно, звонить то и некому: как-то растерялось, по ветру развеялось, разметалось в клочья, рассыпалось в пыль. А что с пыли взять – одна грязь. Да и смысла нет: несколько разовых встреч, чувство пустоты или даже опустошённости (не знаю, что и хуже), а потом… что потом? Бессмысленность и безысходность…
Серый дым поднимается к небу, медленно-медленно растворяясь серым облаком на фоне тяжёлого низкого неба, -- кто-то жжёт листья: сладкий терпкий запах наполняет воздух, обвивается вокруг шеи, осторожно трогает щёки…
Вчера уже прошло, завтра ещё не наступило, а сейчас что? Куда подевалось сегодня? Сонный бесконечный день этот, кажется, был всегда, не начинался и не закончится уже никогда. Хочется спать, но сон бежит от неё, или это просто усталость; сколько столетий она не может уснуть? Уронив сигарету на мокрый с выбоинами асфальт и даже не заметив этого, она тихо продолжала свой путь вникуда.
Так ли давно всё это началось? Когда она перестала жить? Деревья шумят своими верхушками, провожают её шаги, гнутся и тянут ветки ей вслед, будто хотят остановить, задержать её.
Ещё несколько шагов, и вот она на мосту. Река быстро несёт на своей искривленной зеркальной поверхности мёртвые жёлтые листья, которые уже закончили свой путь и несутся теперь неизвестно куда, просто так, перескакивая с волны на волну, покоряясь этому сильному течению, оставляя ему выбор, где будет их конец. Обрывки отражённого неба пляшут вместе с волнами, брызжутся серым своим осенним спокойствием, играют с глубиной. Чернота воды, её непрозрачность так заманчивы, они притягивают к себе, завораживают. Один только шаг – зеркало примет, обволакивая мягкой прозрачной волной, откроет зазеркальный свой мир; холодом укроет усталость, хлынет в тяжкий бредовый сон жизни, сырой горьковатый привкус несколько секунд пощекочет язык, воздух толчком вырвется наружу – спазм, другой – и только покой вокруг, темнота и покой…
Сердце вдруг, ни с того ни с сего, забилось тревожно и гулко, удары эхом отозвались в висках, пальцы задрожали: рядом, на пенящихся волнах, мелькнуло вдруг чужое отражение, появилось и пропало. Кто это? Чей профиль склонился к её плечу? Холод несущихся волн стал ощутимее, мелкие брызги задышали в лицо, по спине пробежали мурашки. Жёсткий короткий смешок рядом заставил её обернуться.
-- Красиво, не правда ли? Если всмотреться в эти танцующие волны, можно увидеть не только отражённое небо, но и чёрное илистое дно. Его не видно сразу, но оно есть, уверяю вас. Такое тёмно-тёмное, мягкое и холодное скользкое дно.
-- Кто вы?
-- Какая разница, кто я? Может, меня и нет вовсе, и я вам просто кажусь. – Недобрая ухмылка вползла на красивое загорелое лицо незнакомца. Высокий чистый лоб, густые брови и чёрные бархатные глаза, из-за которых, казалось, не было видно неба, приковали её взгляд. Длинные, тёмно-каштановые, зачёсанные назад волосы падали тяжёлой шёлковой волной на широкие плечи. В длинном, почти до самой земли пальто, с трубкой в руках он выглядел очень высоким и строгим, и казалось, что он только что сошёл с поезда, так непривычен был его вид.
-- Что?...
-- Знаете, когда видишь человека впервые, он либо нравится сразу, либо отталкивает навсегда…Но первое впечатление часто бывает обманчивым, поверьте моему опыту. Я не кажусь вам грубым?
-- Я не хочу с вами разговаривать!
-- Вы уже разговариваете. Вас Кристина зовут?
-- Угадали…но это ничего не значит… -- В потухших глазах появился лёгкий отблеск удивления: -- Кто он? Что ему нужно?
-- Угадал. Кстати, вы не правы, от имени человека часто напрямую зависит его судьба. Знаете, когда видишь одинокую грустную девушку, стоящую на краю моста, а вокруг
-- осень, жизнь замирает…, то сердце просто не может не откликнуться на этот немой зов, если оно конечно есть.
-- Кто вам сказал, что я одинока? – Вызов прозвучал в голосе Кристины. Ей уже порядком надоел назойливый прохожий, она достала сигарету, чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась.
Будто не расслышав, незнакомец продолжал, он только чуть задержал взгляд на тлеющей сигарете:
-- Пороки человеческие! Какое сладкое слово «порок», вы не находите? А я вот люблю пороки, можно даже сказать, коллекционирую их. – Он поднёс свою потухшую трубку к глазам, пристально посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на бегущие высоко перед ним облака и, швырнув трубку в воду, снова обратился к своей неблагодарной слушательнице:
-- Вы напрасно не желаете со мной говорить. Это помогает. Хотя, если хотите, можете молчать. Раздражаясь, вы всё равно думаете о том, что я вам говорю, хотите вы того или нет. А значит, мне удаётся отвлечь вас от ваших грустных мыслей. Зачем грустить? Грусть съедает человека изнутри, как и тоска, она давит и приглушает краски жизни, наполняет сердце тяжестью и болью. И почему люди не умеют просто радоваться жизни, просто наслаждаться таким бесценным подарком? Вместо этого – голос его вдруг стал злым, пробирающим до самых костей – вы только и делаете, что жалуетесь на свои беды, терзаетесь мелочностью своих жалких разочарований. Вы кричите о боли, о потерях! Да что вы знаете о потерях? Холодно. Холодно что-то сегодня. – Неожиданно изменив тему своего монолога, незнакомец провёл ладонью по волосам (на указательном пальце чёрной искрой блеснул огромный перстень) и посмотрел на соё отражение в воде.
-- Хорошая была трубка, моя любимая, но, знаете, иногда полезно расставаться с любимыми вещами, ведь только так можно узнать их истинную ценность. Не жалея и не оглядываясь швырнуть через плечо или бросить к ногам и наступить, безжалостно наблюдая, как разлетаются во все стороны осколки когда-то (а может всё ещё и сейчас) такой любимой вещи. И, что самое удивительное, никогда не знаешь, какая вещь может занять её место, лучше она будет или хуже, так же ты будешь нуждаться в ней или просто использовать по назначению, холодно и расчётливо. Нельзя привязываться к чему-то настолько, чтобы, потеряв это что-то, не суметь потом заменить его! Всё меняется в жизни, всё когда-нибудь перестаёт, да и она сама – тоже. Вот тогда вообще всё теряет значение. Или нет? Как вы думаете, на той, другой стороне что-нибудь меняется или остаётся таким же: давит, гнетёт, мучит?
-- Боже, о чём вы говорите!? – Она начала злиться уже по-настоящему, но какой-то липкий страх вползал в её тело, он будто просачивался сквозь поры вместе с голосом этого странного человека.
-- Какие громкие имена, ну зачем же? Всё же, нравятся мне люди, странные существа: только что вы думали о смерти, о бренности всего сущего, и вот – гнев, бурление крови, блеск глаз… Прелесть! Вам к лицу эта злость. В вас определённо что-то есть. Что-то притягивающее; собственно говоря, именно поэтому я здесь, чтобы узнать, что именно сокрыто за этой хрупкой обречённой непосредственностью. Не поможете? – Холодный взгляд его скользнул по её дрожащей фигуре.
-- Вам не кажется, что вы забываетесь и начинаете хамить?
-- И всё же вы не уходите и продолжаете слушать меня.
-- Может, вы правы, и это действительно помогает мне отвлечься…
-- Вы признали, что вам есть от чего отвлекаться, к тому же ищите оправдания своим действиям. О чём это может говорить? – Голос его становился тише, но звучал всё чётче. Кристина и не заметила, как начала вслушиваться в слова, погружаясь в его голос, как крылья погружаются в ветер.
-- И о чём же?
-- Ну… -- на лице незнакомца появилась лёгкая тень улыбки. – Например, о том, что вам нужна помощь.
-- Помощь. Чем вы можете мне помочь? – Глаза её искали ответа в несущихся мимо волнах, в тусклом отражённом небе, она, затаив дыхание, ждала его следующей реплики. Не понимая, почему это происходит, что вообще этот странный мужчина делает рядом с ней, она всё напряжённее вслушивалась в тишину, исходившую от собеседника. Он молчал, словно выжидая, как хищник перед прыжком, терпеливо отсчитывая секунды. Она вздрогнула, когда он снова заговорил. Каким-то изменившимся показался ей его голос:
-- Я – всем! Я могу сделать для вас всё, что вы только пожелаете. Даже вернуть того, чей уход заставил вас погрузиться в это состояние, в эту осень.
-- Кто вы?
-- Вы уже задавали этот вопрос. Стоит ли повторяться? Сейчас важно не это, а то, согласитесь ли вы принять мои условия взамен на мою помощь.
-- Кажется, я начинаю догадываться кто вы. Вы – псих, и вы сбежали из сумасшедшего дома, а я такая же ненормальная, раз всё ещё продолжаю слушать вас.
-- Напрасно вы так говорите, но – ваше право думать так, как вам больше нравиться. Может, так будет проще и для вас, и для меня.
-- Хорошо, пусть вы действительно, не сумасшедший, извините меня за грубость. Но…откуда вам известно о Глебе? Что вы вообще знаете об этом? – Её упрямый взгляд требовал ответа.
-- Я знаю больше чем достаточно, чтобы всё изменить. Несчастная любовь на протяжении четырёх лет, неожиданная, случайная встреча, совместная работа и, как результат, красивейший, умопомрачительный роман – вы даже собирались пожениться. Поправка, вы, не он!
Забыв обо всех остальных вопросах, не спрашивая, откуда ему, этому постороннему человеку известна её история, Кристина застыла, изумлённая не столько информацией, пусть краткой, но точно описывающей её боль, её рану, сколько тоном, которым всё это было сказано, холодным безразличным. Никогда раньше она и подумать не могла, что её разбитое сердце, её муки, казавшиеся ей такими невыносимыми, могут быть преподнесены так вот просто и банально, как ничего не значащий штрих в огромной картине жизни.
-- Вы абсолютно правы. Всё это действительно совершенно не важно. Жизнь слишком многогранна и важна сама по себе, чтобы зацикливаться на таких мелочах, как любовь.
Забудьте о любви. Вы почувствуете лёгкость сразу. Даже и не заметите, как что-то ушло от вас, жить станет проще. Вы сможете добиться невероятных успехов, сделать достойную вас карьеру, все мужчины будут у ваших ног, в том числе и он. Хозяйка мира, молодая, прекрасная, способная на всё – вы будете владеть умами миллионов, сердца мужчин будут биться с одной только целью, чтобы вы растоптали их. Отшвырните любовь, забудьте о ней! Она только мешает, препятствует настоящему наслаждению жизнью!
Будто в вакууме, с трудом ощущая своё тело, где-то в закоулках сознания нащупывая мысли, Кристина плыла по речам этого чудного голоса, купалась в словах, наслаждаясь их пленительной силой. Она забывала о боли, об отчаянии, о предательстве. Она подпитывалась этой энергией, ощущая себя ветром, солнцем, ураганом, который вот-вот обрушится на землю и сотрёт всё на своём пути, всё: города, корабли, людей. Череда лиц пронеслась перед её глазами: старики, дети, знакомые и совсем неизвестные, и вот одно из них, такое до боли родное, нежное и любимое, предавшее её когда-то. Когда это было? Сколько столетий пронеслось с того кошмарного дня, когда он сказал, что всё закончилось, всё прошло? Она пыталась вспомнить, но не могла, что-то мешало ей, что-то мучительно-больно сдавливало грудь… Сейчас и это лицо, единственное, что было настоящим в её жизни, она безжалостно сотрёт из памяти, развеет в песок и рассеет над миром, лишившим её любви… Сейчас, она только соберётся с силами, ещё чуть-чуть, и не останется ни следа, ни памяти от того, что ещё хоть как-то привязывает её к жизни…
-- Нет! Я не могу! Я люблю его! Только это помогает мне не сойти с ума! Только это удерживает меня здесь, на земле… -- Крик сменили рыдания. Вся боль, вся невысказанная обида и отчаяние выплеснулись в этих слезах. Она рухнула на колени, прямо в сырую промозглость осени и, не в силах больше сдерживать внутри свои чувства, повторила почти шёпотом:
-- Я люблю его, я так сильно люблю его… Пусть он не со мной, не рядом, но он всё же есть, он дышит, думает, говорит, любит кого-то. Я рада этому, я счастлива его жизнью, его счастьем!
Глаза незнакомца на мгновение озарились блаженной улыбкой, но только на мгновение, -- брови его нахмурились, губы исказились ненавистью:
-- Глупцы! Как можете вы отказываться от того, что само провидение, сам рок готовит для вас? Жалкие песчинки в потоке бесконечного времени, вам ли перечить мне? Отказаться от всего ради какого-то глупого чувства, этой нелепой и непонятной любви, что находите вы в ней, чем она прельщает вас, что она такое, спрашиваю я вас? Со дня Сотворения пытаюсь я разобраться в этом! Глупцы, каждый из вас в отдельности и все вместе вы ответите на мой вопрос, придёт время! – Тряхнув волосами и откинув полы промокшего пальто, он ринулся в сторону, и только отражение превратило его взметнувшиеся одежды в некое подобие чёрных крыльев, качнувшихся и растаявших в мутных брызгах тёмной воды.
Открыв заплаканные глаза, Кристина не увидела никого рядом с собой:
-- Что со мной? – Вопрос повис в воздухе. – Что это было? – С неба огромными хлопьями медленно падал снег, белый, чистый, он укрывал осеннюю грязь, ложился у ног, растворяясь лишь в бегущих волнах, продолжавших играть с жёлтыми листьями. Свежесть и прохлада этого снега успокаивали не только уставшую уже осень, но и Кристину, заполняя пустоту в ней лёгкими кружевными узорами чего-то нового и несомненно чистого, только что родившегося заново.
По парку быстрым шагом, почти бегом шёл парень, он будто искал кого-то и, увидев на мосту сидящую в этом белом великолепии только-только наступившей зимы девушку, остановился на миг, но тотчас же помчался к ней. Она хорошо знала и этот профиль, и эти быстрые уверенные движения, и это смущённое и такое любимое лицо. Сердце её сжалось, по привычке ожидая новой волны боли, но боли не было, была радость и бесконечный поток счастья так удивительно-внезапно вернувшейся любви.
Апрель 2007
Раньше я не верил ни в сказки, ни в чудеса. Подумаешь, кто-то что-то шепчет о чуде, кто-то говорит о невероятном – чушь!
Но раз и навсегда изменить своё мнение заставил меня случай…
Зелёная трава была так безумно зелена, что глаз просто не уставал радоваться этой смешной радуге безумного малахита. Бабочки, разноцветные, сновали тут и там, пронзая воздух своим лёгким трепетом крыльев. Солнце палило нещадно. Раскалённый воздух будто ждал пощады, он весь трепетал и, наполняясь прозрачной горячностью солнца, казалось, готов был выбросить навстречу небу свои пряные хмельные ароматы. Небо дышало вечностью, оно проносилось облаками сквозь лёгкие струны ветра, который нежно теребил сочную траву… Опять трава? Собственно, с неё всё и началось.
Кто-нибудь знает, что такое взмах? Кто-нибудь видел, как рождается первый поток воздуха, взметнувшийся от крыла существа, только что родившегося на свет? С чего начинается ветер, не с этой ли крупицы потревоженного пространства, несущейся навстречу неизвестному?
Лето может помешать чему угодно. Так я, проснувшись однажды утром, увидел вдруг всю прелесть того роскошного, нежного света, падающего на тонкие стебли молодой травы рассвета, который показал мне жизнь с совершенно другой стороны. Что такое небо, отражённое в первых росах июньского солнца, что есть его лучи, пробивающие пыльные стёкла спален и готовые ворваться в этот душный сумрак комнат, теснящие тяжёлые шторы только ради того, чтобы внести свою свежесть и радость того нового и светлого, что может полностью изменить нашу жизнь. Зачем мы спим, зачем просыпаемся, если не можем, по сути, определить то, что будет главным для нас, что станет чем-то необъяснимым, открывающим чудную дверь в сказочную страну собственного «я», в это необъяснимое «себя», в то самое «кто я есть на самом деле»!
Отбросив тяжёлые простыни и душные, мокрые от пота одеяла, я приподнялся на локте, чтобы посмотреть в окно. Не вериться, что дождь закончился совсем недавно. Небо было настолько безоблачным, что можно было просто смотреть на него, любоваться великой мощью этого безбрежного совершенства, не веря, что сон ещё не закончился, что это синее блаженство всего лишь только небо, такое привычное и незначительное небо, которое всё время кто-то загрязняет и пытается втиснуть в рамки общепринятых сведений о слоях атмосферы, всё ближе и ближе пророчащей нам гибель.
Эти весёлые росы поманили вдруг меня своей чистотой, своей бесконечной верностью странному безумию жизни, переполнявшему их. Я встал, настежь открыл окно и полной грудью попытался вдохнуть ту свежесть яркого этого дня, тот азарт пробуждающегося нежного перламутра, который дышал свежим воздухом в окно, дребезжал бликами на стекле и, кажется, так усиленно хотел прорваться в мои мутные от сна и от робости глаза. Другое что-то пыталось пробиться за глянцевую оболочку зрачков, другим светом хотело озарить уставшие от повседневного быта глаза. И разве ответил я? Разве откликнулся на вечный зов неизвестного? Закрыв фрамугу, чтобы не дуло, я начал собираться: скоро на работу – кофе с молоком, сигарета, ничего не значащий вздох перед зеркалом – пора. Дверь хлопнула, зазвенели стёкла окон и зеркал; день начинался снова…
Подумаешь, утро, подумаешь, свежесть… Новый бессмысленный бестолковый день.
Шагая по холодному от ночи гравию, я чётко слышал скрежет и хруст камня. Под ногами он будто крошился, тёрся и стонал. Вдруг, неудачно повернув, я споткнулся и, неуклюже взмахнув руками, плюхнулся на этот самый гравий, ещё не проснувшийся от тихого тёмного сна, не высохший на свежем молодом солнце. О работе на ближайшие пару часов можно было забыть: изодранные ладони, испачканные брюки – всё говорило о том, что день начался не очень-то весело. Злость закипала медленно; я и не думал, что, грохнувшись на землю, измазавшись и пустив кровь, человек может быть так хладнокровно-спокоен, вначале, разумеется. Потом, конечно, накатила ярость, почти бешенство, но что поделаешь, привычный день сорвался; самое время звонить, отпрашиваться, придумывать небылицы и точно знать, что им никто не поверит.
Самое удивительное, что лёжа в этой дурацкой позе, языком пытаясь убрать кровь, я вдруг невероятно близко увидел зелень пробивающейся травы, уловил запах земли и почему-то подумал о том, что жизнь наша так тонка и непредсказуема… Почувствовать запах, проникнуться цветом, раствориться в конце концов в чём-то большем, чем просто обыденные будни, которые набили уже оскому и заставляют нас, жалких букашек, таких же в сущности, как те, что ползают по сочным нитям утренней травы, расправлять свои крылья, нестись куда-то (но ведь их гонит инстинкт, а нас что?) и, забывшись или поддавшись тому самому инстинкту, лететь навстречу свету, солнцу… «Божья коровка, лети на небко…» -- кто когда-нибудь говорил вам такое, кто отпускал вас с надеждой и детским восторгом, кто сулил вам удачу, впервые держа вас в своих руках? Что происходит с нами? Что происходит с людьми, если самое чистое, самое сокровенное, что может быть в жизни – свобода -- так обесценено? Почему нет значимости того, что больше всякого блага нужно нам? Право выбора!
Ах… пустое! Свойственно ли людям вообще думать и говорить о свободе? Что есть свобода для многих? Вопрос не раскрыт до сих пор… испокон веков… свобода собственная, свобода мнимая, навязанная стереотипами и лживыми лозунгами о счастливом будущем или о чём-нибудь другом, таком же приторно-сладком и невозможном…
Я говорю: я! Может, банально и самовлюблённо прозвучит, но что есть «я», если не рождённое диким эго всего человечества эхо мольбы о своём несбыточном, о своём непроизошедшем, но таком простом и одиноком в своём ожидании счастье? Легко говорить о себе, но если подумать о других, о другом, о мире, полном высот и падений, о мире, насквозь пропитанном естеством своим, то не вспомнить ли нам о выборе, который предлагает Библия, ибо «коль храним веру, коль ведаем цену данного нам по праву, воздастся и восполнится каждому за грехи и за деяния его, но по вере будет и наказание, яко же есть и милость, и прощение, и вечное благо сие, и любовь…». Вряд ли цитата моя уместна и точна, но… трава ждёт, трава примет каждого, кто захочет упасть в неё!
На могилах травы растут быстрей и ярче. Смерть, что есть она? Не странный вопрос для смертного, правда? Если тебя спросят, веришь ли ты в волшебство, отвечай не задумываясь: «Верю!»
Столкнувшись с самым волшебным, самым удивительным, я просто не могу не пытаться переубедить тебя, что волшебство есть не что иное, как ЖИЗНЬ! Поверь мне, возможно не искушённому настолько как ты или увидевшему меньше, но ЖИЗНЬ – самое большое и самое удивительное чудо, которое ты, мой сумасшедший читатель (если ты читаешь то, что читаешь) сможешь обрести за все данности тебе свыше или откуда-то там ещё… понятно я выражаюсь…
Итак, проснулся я рано, раньше обычного. Волшебство представляло собой обыкновенный рассвет, полный яркого сияния и неповторимого, ничем не объяснимого обаяния. Утреннее солнце плавило стёкла (о пробуждении можно говорить практически бесконечно), свет этого беспощадного светила резал глаза, сжигал кожу, заставлял проснуться, хочешь ты того или нет. Как обугленная бумага покрывалась волдырями и сходила в тлен воля. Зачем сон, зачем явь? Бесконечно скрывая свою слабость, плавилось тело, оставляя на простынях след серого пепла, легко уносимого ветром.
И вдруг… неужели гроза?!
Воздух, врывавшийся в открытое окно, наполнял комнату запахом огня. Отблески сине-сиреневых разрывов вдруг заполнили пространство. Тени упали на корешки книг, заскользили по углам, отразились в глянцевой поверхности стола. Раннее утро. Просто невозможно проснуться, пока не закончиться это безумный дождь. Дождь, он хлестал косыми брызгами по стеклу, обдавал россыпью крышу, резал мокнущие ветки деревьев, пробирался в самые укромные уголки старого заброшенного сада. Почему он заброшен? Много лет назад, очень много, какой-то самодовольный князь повелел спилить все деревья и на их месте, на месте яблонь и груш, вишен и абрикосов – что ж, на то воля хозяина, построить дворец, новый, с башнями и рвом вокруг. Сад был уничтожен, только спелые яблоки успели упасть во взорванную железом землю. И вот, прошли долгие, очень долгие годы, прежде чем новые яблони зацвели над старой землёй. Князь давно умер, наследников, увы, не осталось, да и замок его в пыль был развеян тяжёлым дыханием времени, только сад, старый сад, рождённый заново и не утративший свой первозданный блеск и колорит, принялся, поднялся, потом ещё раз, и ещё, и ещё. Судьба правит мудро и вершит то, что должно быть: мелькали дни, года, века… спелые яблоки покрывали осенью землю, умирали, рождая новую смену. Много историй знает старый сад, много тайн и загадок сокрыто в гуще его листвы, но ответ на главную из них не известен даже ему. Почему день сменяет ночь, откуда приходит солнце, зачем слиты воедино жизнь со смертью – так неразрывна эта связь, что уже и нелепо было бы представить их одну без другой!
А дождь всё бушевал. Кривые ветви старых деревьев гнулись под тяжестью хлынувшей с неба влаги, листья трепетали на ветру и яркие прозрачные капли стекали с них, как слёзы, падая и сверкая синими искрами в отблеске молний. Дождь смывал всё: пыль, грязь, вчерашний вечер, сырую темноту ночи и даже только-только зарождающееся утро – всё начиналось заново, становилось чистым и прозрачным, мокрым и живым; всё приходило в движение под порывами ветра и струями, летящими сверху. Жизнь продолжалась, начинаясь всё снова и снова…
Май 2007
Октябрём дышать не в радость.
Я хочу немного веры!
Мне бы снять свою усталость,
Мне б растратить и отбросить
Всё что тянется смиренно…
В эту осень только проседь
Отразилась откровенно…
Мне бы силы, мне бы крылья,
Чтоб подняться над рассветом,
Пронестись сквозь клубы пыли
И умыться новым светом;
Чтобы по утру, как раньше,
Сердце сбросило оковы!
Жизни нить плетётся дальше –
Начинаем всё по-новой!
08.10.2008.
Только солнце, только дождь…
Только солнце может вспомнить,
Как бежала по телу дрожь,
Как хотелось тебя запомнить.
Расстояние – не преграда,
Расстоянье и время наши!
Твои губы – моя награда,
Твои руки немного старше…
Так порывом и перламутром,
Глубиной полустёртого неба
Проступает сквозь тени утро,
Наступая на пятки лета.
Ты заставил меня поверить
И подумать, скрывать не стоит,
Как рождается та небрежность,
Что роняет стихи на полночь.
Растревожил, смутил, заполнил…
Сердце бьётся теперь иначе.
Я хочу, чтобы ты запомнил!
Дерзко, глупо, спонтанно…Плачу…
Смех сквозь слёзы…Такая карма –
Одиночество хуже смерти.
Если хочешь, бери всё даром.
А не хочешь, один на свете…
В сумрачный ветер январской тоски,
Серое небо так тягостно-близко;
В пыльном рассвете бледнеют мазки
Наскоро, судорожно брошенной краски
Бледно-лиловой, свинцово-седой.
Так торопливо, пугаясь огласки,
Новый январь омывает водой
Воздух. Как капли из лужи
Серость висит в проступающей мгле.
Дрёма. Покой. Этот город простужен –
Город продрог в этой мрачной зиме.
19.01.2008.
Словно сотканное ветром,
Дышит тихо и смиренно
Робкими лучами света,
Только где-то в переулках
Тает утренняя свежесть,
Отражая тихих звуков
Утомлённую небрежность.
Проступает очертаний
Сквозь тумана лабиринты
Отпечаток сизых зданий
И немые херувимы,
Что незрячими глазами
Плачут вновь навстречу утру,
И гранитными губами
Ловят блики перламутра.
Краски вспыхнут фейерверком,
Новый день поднимет лиру,
И, искрящееся, сверху
Солнце выплеснется миру.
17.06.07.
В уходящей осени пощады
Ищут плавленым лазуром фонари.
Трепет листьев, блеклые наряды –
Рыжим вихрем плачут эти дни.
Солоно и горько недвиженье
Пламени закатов и свечей;
Горьким тленом тает исступленье,
Волнами простуженных ночей.
Замирает жёлто-красным бликом
Призрачная робость хрусталя;
Небеса по блюдцам уж разлиты
Плавленым простором октября.
17.06.07.
Растеряться навстречу,
Упустить невозможность.
Золотые – по плечи,
И у ног осторожность.
Так уныло и горько
Потерять безмятежность;
Одиноко, но только
Впереди неизбежность.
Как и я, осторожно –
По тропинке, по фальши.
Мы то знаем, и всё же –
Безупречное дальше…
Растеряться при встрече.
Растерять, но запомнить…
Снова день, снова вечер
Этой ночью заполнить.
11.08.07.
Перламутра нежный иней
Сыплет с неба жемчугами,
Бесконечный, синий-синий…
Мы увидели не сами –
Утро показало миру
Новь и явь восторга мая,
Солнцем вылитую лиру.
Безупречности внимая,
Зелень брызгами воскреснет,
Грозы пыль омоют светом,
И весны хмельные песни
Эхом понесутся следом,
В лето весело врываясь,
Открывая двери сказке.
С добрым утром! Просыпайтесь!
Май замешивает краски.
23.05.07
Август хандрит. Жёлто-зелёною яшмой
Сыплет в глаза горизонт, умирая в закат.
Сочная зелень пожухла листвою вчерашней,
В лозах завившись, хмелеет тугой виноград.
Роща полощет свои золотые приливы
В вихре едва опрокинутых солнцем лучей.
Дни, торопясь на покой, уж не так терпеливы,
( Сколько их тех, умирающих солнечных дней…)
Редкий покой растворяется томною тенью,
Осень, едва наступив, поднимается ввысь,
И, на рассвете приняв золотое крещенье,
Плачет холодным дождём эта рыжая жизнь.
Август2006 – июнь2007
Тряпки ждут, не терпят, не жалеют,
Сон спокойный берегут;
В царство сонного Морфея
Вновь на гибель уведут:
Разомлеет жаром тело,
Мысли врозь и на бок вечер.
Тёплый сон войдёт несмело
В перепутанные встречи.
Как на плечи томно ляжет
Жаркой судорогой мохера
Перестиранная пряжа,
Перемытые манеры,
Отзовутся сном спокойным
В бликах странных переливов.
Ночи вам во всём спокойной,
Тихой, мирной и счастливой!
Июнь2007
Отверзнись, небо, -- пылкая любовь
Стремиться очертаний переливы
Сорвать с твоих обветренных оков,
Сорвать теней тягучие наплывы,
Чтоб вырваться из мрака хоть на миг,
Чтоб ощутить простора невесомость
И разобраться, как же он возник,
Тот жар надежд, и как внушает робость
Такой неисковерканный сюжет
(Ночные трели сумраком воспеты).
Куплет окончен, простенький куплет
Источен ветром. Но песком согреты
Терзания – немыслим путь назад
Без тени. Да, без тени хладнокровной…
Луны, быть может, отразиться мрак
В глазах моих, в глазах моих влюблённых.
Отверзнись, небо! Так ли много я
Прошу тебя, о снах забыв, наверное, --
Тенями снега в вихре сентября
Рассыпаться, приняв своё забвение.
Рассыпаться, чтоб боли и любви
По-честному разлились отраженья –
Пойми меня, прошу, пойми,
Остановив минуты и мгновенья.
11.06.07.
Странное дело – любовь. Ты видишь в человеке все его недостатки, уродства, но всё равно любишь, может даже сильнее, понимая, что предмет твоей любви – реальный человек, а не вымышленный персонаж. И это в лучшем случае. Бывает, ты даже думать не в состоянии: закрывая глаза или открывая их, перед собой ты видишь только одно, своего идола. Не замечаешь жизни вокруг, забываешь привычки, жертвуешь друзьями, работой, семьёй, и всё тебе кажется мало, недостаточно для него, для своего Бога, всё не так… Контролировать себя ты не в состоянии, да и вряд ли хочешь этого. Ещё сложнее пережить своё чувство (переживать его), вдавить в сочную мякоть сознания и ждать, когда из жарких семян произрастёт нечто новое, управляемое. Тяжело и больно – взять свою душу, скомкать её, перевязать жгутами и затолкать в прозрачную коробку, чтобы время от времени можно было позволить себе краешком глаза взглянуть сквозь мутноватое стекло на то, как корчится и страдает твоя душа, твоё чувство (и больно ей будто не вместе с тобой, а вне тебя) и тешить себя глупыми иллюзиями, словно ты уже не так остро испытываешь эту боль только оттого, что ты «справился» с ней, спрятал, забыл.
Ноябрьский вечер, такой же обычный и ничем не примечательный, как и все остальные ноябрьские вечера, оказался вдруг отправной точкой чего-то нового в моей жизни. Хотя, если честно сказать, ноябрь (именно этот месяц почему-то) частенько подбрасывал мне различные шутки, знаковые встречи, разворачивающиеся впоследствии в удивительные приключения, и прочую разную судьбоносную ерунду. Конечно, ни о чём таком я совершенно не думал, шагая промозглым вечером на почту : я только что приехал из дома, в общежитии находиться не было никакого желания; уставший и чувствовавший себя абсолютно разбитым, я теребил в кармане клочок бумаги с записанным на нём простым карандашом номером телефона. Недели две назад, напившись с друзьями, я попал на дискотеку, где в пьяном угаре носились толпы разгорячённых страстью и спиртным тел – она танцевала превосходно, даже заметив, что я откровенно пялюсь на неё,-- её грация и лёгкость, пластика и непосредственность просто струились и были поразительны (во всяком случае, мне тогда так показалось). Высокая блондинка, не знаю, была ли она в полном гордом ищущем одиночестве или с шумной компанией, -- меня это не интересовало ни тогда, когда она сновала по танцполу, пытаясь скрыться от моего бесстыдного взгляда, ни потом, когда всё так странно и стремительно завертелось, она завораживала, а я наслаждался, глядя на её движения, -- я просто любовался красотой исполнения, ничего не загадывая и не желая что-либо предпринимать. Потом я потерял её из виду: то ли мы отправились пить, то ли что-то ещё, я уже не помню, но она как-то вдруг пропала с поля моего уже пьяного зрения. А ещё через минуту она подошла, взяла меня за руку и, бросив: «Позвони мне!», растворилась в толпе или в ночи, как это там принято говорить в любовных романах, оставив в моей ладони обрывок бумаги, с которым я шёл звонить тем самым, теперь уже таким далёким ноябрьским вечером.
Определённо, я разбудил её. Представившись и напомнив ей, где и когда мы виделись, я услышал в трубке удивлённый тон – она уже не ждала моего звонка. Разговор не клеился, я не знал, что ей сказать и вообще чувствовал себя по-дурацки. И всё же мы решили встретиться. В тот же день, через три часа я (уже помытый и побритый) ждал её на вокзале, даже не помышляя о том, что совсем скоро у меня начнётся головокружительный роман.
Она заинтересовала меня почти сразу (не считая первой встречи): неуверенный взгляд (глаза, кстати, глубокого зелёного цвета – моя слабость), словно обиженный и настороженный, но в то же время дерзкий, с вызовом, тонкие губы и пушистые светлые брови, чуть опущенные вниз (почти как у Пьеро), и лёгкое трагическое выражение лица показались мне такими загадочными тогда… Она была очень проста, старше меня и совсем не пыталась клеиться, вела себя естественно и спокойно. Короче, я попался. Вечер наш в баре плавно перешёл в ночь у неё дома. После выпитого мне казалось, что страсть, пробуждающаяся где-то внутри меня, вот-вот вырвется наружу и заполонит собой всё. Так оно и случилось – опустим подробности. Она была хороша, просто великолепна – три дня мы не вылезали из её квартиры (или из кровати): я плюнул на институт, она взяла больничный и не пошла на работу. Время пролетало незаметно – три дня, как три минуты. Давно застоявшаяся страсть, пылкость, желание вырвались в надежде захлестнуть и покорить, неизрасходованная нежность, трепет и взращенное другой (и не для неё) чувство вырвались наружу – она явно не ожидала такого поворота событий, а я просто перестал контролировать себя и горько потом пожалел об этом.
Три дня прошли незаметно – передышка в несколько суток и снова в бой, снова встреча. Неделя, другая, третья – я рад был той возможности отдать хотя бы часть того, что разрывало меня уже не первый год и не находило выхода. Я был счастлив и не думал ни о чём, просто не думал (а надо бы). Обескураживая её своей любовью, я сам уже верил, что она предназначена для неё. Но я просчитался: её испугала та страсть, с которой я набросился на неё, та самоотречённость, то чувство, что обрушил я на её голову. Да это и не удивительно: человек, рассчитывавший на приключение, в крайнем случае, на лёгкий промежуточный роман, вдруг сталкивается с таким натиском – она закрылась, стала отдаляться, смотрела на меня с тревогой и, казалось, глаза её просили прощенья, но за что? Это я узнал чуть позже.
Мы встретили с ней вместе Новый год – следующий раз я увидел её только летом. Она пропала, вернее выпала из моей жизни: не подходила к телефону, а если и брала трубку, то всегда оказывалась занята (её просто разрывали дела) а о встрече вообще разговора быть не могло, у неё не было времени (да и желания) даже поговорить.
Её отстранённость можно было предугадать, увидеть заранее во взглядах, которые она прятала от меня, в жестах, скомканных и сухих, в её капризной раздражительности, но я ничего не хотел замечать. Было обидно, ведь я, ничем кажется не заслуживший этого, остался за бортом.
Вечером первого января, уезжая в последний раз из её квартиры (тогда я конечно не знал этого), я смотрел на вечерний город: на улицах было тихо и безлюдно, оно и понятно – праздник закончился; снег падал мягкими пушистыми хлопьями, он бил в стекло едущего троллейбуса, быстро стекал по замёрзшему стеклу и конечно ничего не знал о моей глупой боли. Мне было грустно, я чувствовал, что это, если и не конец, то что-то очень близкое к нему. Я смотрел в окно, ощущая себя одиноким и брошенным, -- только что я был счастлив, реализовывал своё чувство, и вот всё закончилось…
Однажды, позвонив ей на работу, из разговора я понял, что она меня с кем-то путает: пока я в бессмысленных терзаниях метался из угла в угол, у неё появился кто-то, наверное, более подходящий и менее влюблённый – я положил трубку.
Переживая наше скоропалительное (как скоропортящийся продукт) увлечение ещё и ещё раз, всё обдумав и взвесив, я без особого труда увидел и понял свои ошибки. Но, чёрт, стоило ли вести себя иначе, по-другому, продлевая обречённые отношения, пытаясь сохранить их, продлить конвульсии? Зачем, если ты не можешь со всей силой отдавать то, что копиться в тебе? Любить – это так прекрасно! Дарить себя, отдавая всё – это ли не смысл любви? Мне нравилось вести себя именно так, а результат, что ж, он был вполне предсказуем, хоть и немного печален.
Я прекратил попытки связаться с ней, перестал думать о ней, хотя, конечно, мне это не всегда удавалось. Много пива было выпито, много бессонных ночей просто раздирали мой мозг и моё сердце…
Случайная попутчица, мы встретились на вокзале, сели в один вагон и каждый вышел на своей остановке, проехав вместе несколько станций.
Середина лета. Духота. Мне почему-то грустно, я иду на почту и набираю знакомый номер:
-- Привет, Хомяк!
-- Привет…
Встретились мы через пару дней, поговорили, обсудили всё (хотя, по большому счёту, это было уже и не нужно) и решили не рвать окончательно свои отношения, насколько это возможно после таких излияний. Она говорила мне о своих любовных переживаниях (старых и новых). Я, слушая её, всё больше убеждался в мысли, что на самом деле не было ничего, во что нельзя было бы поверить желающему обмануть себя, просто… показалось. Дальше всё ещё банальнее, ничего интересного. Я успокоился абсолютно, трезво взглянул на всё что было, и вдруг стал ей нужен. Она хорошая, только весело нам уже было. Теперь, время от времени случаются встречи (в разных вариациях), но то, что было подарено ей когда-то, осталось в том холодном и замечательном ноябре. Я, выплеснув часть того, что так рвалось наружу, живу вне ожидания; моя любовь точно знает свои ориентиры и тихо, мирно ведёт корабль, направляясь к горизонту, иногда подбирая по пути случайных пассажиров.
Лето 2006
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
sssalamandra- sssalamandra
Syndicate
